Рассвет лениво прокрадывался сквозь пыльные витражи старого дома, заливая холодным светом кабинет, где я, профессор Аркадий Верещагин, уже который час изучал этот чёртов снимок. На нём – гостиная, та самая, где тридцать лет назад пропала моя бабушка. Но что меня действительно пугало, так это её, бабушки, отражение в оконном стекле – она смотрит прямо на меня, хотя на фотографии её нет, и в глазах её отражается… мой собственный дом, который я продал ещё пять лет назад.

Продолжить →

Где-то между сном и реальностью, в полумраке космической станции, на меня, лениво потягивающегося альпака по кличке Пиксель, смотрит странное отражение. Это не я, в своей обычной шерсти цвета облака, а что-то... слишком гладкое, с глазами, как у кота, и странным, металлическим блеском. Я моргаю, шерсть на загривке встает дыбом, а мое отражение, не отрывая от меня своих диковинных глаз, медленно поднимает лапу, почти такую же, как моя, но с острыми, черными коготками.

Продолжить →

Скрежет металла, эхом прокатившийся по пустым коридорам орбитальной станции "Элизиум", разрезает полуночную тишину. Доктор Ариадна Вейл, привыкшая к мерному гулу систем жизнеобеспечения, замирает. В иллюминаторе, помимо россыпи далёких звёзд, медленно проплывает объект, который не должен был здесь оказаться — её старый, брошенный в спешке корабль "Аврора", и на его борту, в кресле пилота, мелькает знакомый силуэт.

Продолжить →

— Ты ведь знаешь, что этот маяк уже давно не светит, — голос мужчины, пропитанный солоноватым ветром, едва нарушил тишину рассвета. — Зачем ты здесь, Анна? Перед ним, на обветренных ступенях старой башни, стояла женщина. Лучи восходящего солнца скользили по её лицу, словно пытаясь разглядеть что-то, что давно стёрлось из памяти. — А ты, Александр, всё ещё хранишь его тайны, — ответила она, её голос был таким же тихим, как шёпот волн, разбивающихся о скалы внизу. — Но я не за светом пришла. Я пришла за тем, что этот маяк скрывал.

Продолжить →

Сумерки окрашивали старый порт в призрачные оттенки синего и золота, когда пилот истребителя, с лицом, высеченным из усталости и любопытства, спустился по трапу. Он явно искал кого-то или что-то, его взгляд метался по пустынным причалам, где лишь скрип ржавых цепей нарушал тишину. Но главное, что привлекло его внимание, было не призрачное небо и не запах соли – а крошечная, неведомо откуда взявшаяся, фарфоровая статуэтка чайки, установленная на капитанском мостике давно забытого грузового судна, покоящегося в самом дальнем доке. Он знал, что эта чайка – ключ к секрету, который должен был умереть вместе с её создателем, но каким-то непостижимым образом она оказалась здесь, в этом забытом уголке мира, и шептала ему имена, которые не должны были быть произнесены.

Продолжить →

"Ты помнишь, как мы здесь прятались от грозы, под ржавой каруселью?" – прошептала она, её голос был таким же призрачным, как туман, что полз по заросшим аллеям старого парка. Солнце только начинало золотить верхушки полуразрушенных аттракционов, когда из-под облупившегося клоуна, сидевшего на сломанном колесе обозрения, выскользнула тень. Она не была похожа на человеческую, скорее, извивалась, как угорь, и, казалось, двигалась сама по себе, оставляя за собой шлейф воспоминаний о лете, которого никогда не было. "Он тоже пришел посмотреть на рассвет?" – спросил он, указывая на тень, которая, словно завороженная, тянулась к старой, покосившейся будке, где когда-то торговали сладкой ватой.

Продолжить →

Холодный декабрьский вечер окутал крошечную деревушку, заставляя снежинки танцевать в тусклом свете фонарей. В небольшой, но уютной избе, где пахло ванилью и свежеиспеченным хлебом, старый пёс породы мопс, которого звали Батон, дремал у камина. Его сон нарушил не скрип половицы или завывание ветра, а нежный, хрустальный звон – будто кто-то играл на миниатюрной арфе, но звуки эти исходили из его собственного, совершенно обычного, мопсового носа.

Продолжить →

В тусклом предрассветном тумане, когда небо еще не избавилось от ночной синевы, странник, чье лицо было покрыто пылью забытых дорог, брел по заросшим тропинкам старого кладбища. Вчера здесь были лишь покосившиеся кресты и молчаливые склепы, но сегодня, посреди груды оплавленных камней, возвышалась дверь. Массивная, из черного дерева, украшенная серебряными рунами, которые, казалось, пульсировали собственным, жутким светом, она стояла там, где вчера не было ничего, кроме выжженной земли.

Продолжить →

Сумерки уже окрашивали песчаные стены лабиринта в мягкие персиковые тона, когда я, семилетняя, как мне казалось, девочка, обнаружила его. Не то чтобы я его искала, просто ноги сами привели меня к странной, гладкой поверхности, утопленной в полу. Прикосновение было прохладным, и тут же в голове вспыхнул образ: не мой, чужой, но такой отчетливый – рука мужчины, тянущаяся к такому же артефакту, но в другом месте, в другое время. Холодный пот выступил на лбу, хотя солнце почти не грело, а в голове зазвучал шепот, будто кто-то спрашивал: "Ты тоже это видишь?"

Продолжить →

Сумерки окрасили небесную гладь в кроваво-пурпурные тона, когда старый морской волк, енот по имени Копер, выбрался на берег пустынного острова. Единственным его спутником был карманный хронометр, подарок давно ушедшего капитана, который, к его полнейшему изумлению, вместо обычного хода, начал неумолимо отсчитывать время вспять. В тот же миг из глубины непроходимых джунглей донесся протяжный, зловещий вой, от которого стыла кровь в жилах даже у самого отважного енота.

Продолжить →