Рассвет просачивался сквозь истлевший бархат портьер, окрашивая пыль в зале заброшенного театра в цвета стынущего чая. Я, агент 734, принюхался к воздуху, пахнущему плесенью и давно забытыми духами. В отражении потрескавшегося зеркала гримерки мелькнул силуэт, слишком знакомый, чтобы быть чьей-то игрой. Неужели это… я? Или, вернее, тот, кем я когда-то был, до того, как стёрли моё прошлое, оставив лишь холодный расчёт и отточенные рефлексы. За окном, на пустой площади, застыл тот самый ретро-автомобиль, на котором я сбежал в ночь, когда всё закончилось. Или только началось.

Продолжить →

Промозглый туман, густой, как молоко, окутывал давно заброшенную больницу на холме, где даже птицы, казалось, давно забыли, как петь. Старый моряк, чьи руки хранили память о сотнях морских миль и шероховатость канатов, осторожно шагнул внутрь, вдыхая запах пыли и забвения. Здесь, среди покосившихся коек и облупившихся стен, он не искал ничего, кроме покоя, но внезапно его взгляд упал на старую, выцветшую фотографию на стене – девушку с глазами цвета океана, которую он не видел со времен своей первой службы, девушку, чье имя он поклялся никогда не произносить.

Продолжить →

— Ты уверен, что хочешь это опубликовать, Антон? — голос его, хриплый от недосыпа и табака, едва пробивался сквозь густой предрассветный туман, окутавший старый дом. — Эти записи… они не твои. — Они стали моими, когда я нашёл их здесь, в пыли чердака, — ответил я, перелистывая пожелтевшие страницы дневника. — Но меня больше волнует вот это, — я указал на последнюю запись, сделанную дрожащей рукой: «Дверь из зеркала открывается ровно в 3:17, когда время замирает. Я видел, как мой сын шаг за шагом уходит туда, и я… не могу его вернуть». И тут я вспомнил, как в детстве, перед тем как уснуть, всегда слышал тихий шепот, зовущий меня из темноты, шепот, который я потом всегда списывал на фантазии.

Продолжить →